«Сам факт того, что ты журналист, представляет прямую угрозу для оккупантов, поэтому они нас преследуют»: интервью со Светланой Зализецкой
Светлана Зализецкая, украинская журналистка из Мелитополя Запорожской области, более двух лет пишет о жизни в ее городе под российской оккупацией. Даже сейчас, живя в регионе Украины, в котором нет российской оккупации, она находится под постоянным давлением российских агрессоров, которые продолжают угрожать ей, ее семье и коллегам. Несмотря на это, она продолжает делиться историями о жизни в условиях российской оккупации. Светлана рассказывает, что, если бы она прекратила этим заниматься, она бы предала своих коллег, поэтому она продолжает работать ради них. Мы поговорили со Светланой о ее работе во время оккупации, терроре, которым занимаются российские оккупанты, и трудностях, с которыми в данный момент сталкиваются журналисты на оккупированных территориях.
Светлана, до вторжения России в Украину вы работали редактором в «РИА Мелитополь». Можете рассказать нам об общей ситуации в Мелитополе до вторжения и о вашей работе в то время?
В то время, то есть, как мы теперь знаем, за месяц до начала полномасштабного нападения, буквально все в нашем отделе новостей каждый день задавали вопросы о том, будет ли война и подвергнемся ли мы вторжению. Однако для нас это уже было «привычным делом». Одним из тревожных звоночков, который привлек наше внимание, стали многочисленные объявления и отчеты о продаже недвижимости. Сообщая о такой тенденции, мы начинали все больше тревожиться. Это был один из примеров того, как местные предприятия реагировали на растущие угрозы, которые все ощущали и часто обсуждали. За неделю или две до полномасштабного вторжения на нас посыпалось множество DDoS-атак (тип кибератаки, при которой веб-сайт или сетевой ресурс становится недоступным в результате наводнения его вредоносным трафиком), а в первые дни фактического вторжения мы наблюдали бесконечные систематические атаки на наш сайт. На другие сайты также совершались DDoS-атаки, поскольку захватчики с самого начала пытались помешать нам работать и сообщать о происходящем.
Как вы справлялись?
Когда они начали нападать на нас, мы перенесли практически весь свой контент в социальные сети. Кроме того, в первые дни оккупации российские войска захватили все: телевышку, интернет-провайдеров и телекоммуникационные компании. Связь была отключена, поэтому, чтобы хоть что-то донести до наших читателей, мы публиковали все в Telegram-канале «РИА Мелитополь». К тому времени, когда захватчики взломали и перехватили наш Telegram-канал (в августе 2023 года), у нас было 80 000 подписчиков. Это довольно много для нашего региона. Во время оккупации мы закрыли только рекламный отдел, работали из дома, и я лично ходила на митинги. Помню, как после одного из митингов я пришла на спортивную площадку и залезла на лестницу, чтобы поймать связь с Интернетом и отправить контент для публикации. Так продолжалось до тех пор, пока оккупанты не начали арестовывать протестующих и вывозить их из города на полицейских грузовиках.
Мы также понимали, что российские пропагандистские Telegram-каналы были подготовлены в регионе задолго до оккупации. Они начали работать сразу же после вторжения: мы насчитали более 100 таких каналов только в Мелитополе. Все они до сих пор активны и занимаются распространением очень мощной пропаганды. Сейчас я могу сказать, что недооценивала врага. Когда жители Мелитополя выходили на митинги, оккупанты следили за нами. На крышах, даже на крыше церкви, были снайперы. Затем в город ввели российскую гвардию, и гвардейцы внезапно оказались повсюду, и даже тогда мы не имели представления о том, насколько жесток враг. Люди продолжали выходить на митинги и кричать: «Мелитополь — это Украина!», и это помогало нам держаться.
Вы поддерживали связь с другими СМИ?
Все основные СМИ Мелитополя прекратили работать сразу же после начала оккупации. Некоторые из них просто не могли работать, поскольку их захватили, например теле- и радиокомпании. Газеты, конечно же, больше не печатались. Писать продолжали только немногочисленные Telegram-каналы. По факту мы были единственным ведущим СМИ в городе, которое продолжало работать.
Вы говорили, что вас принудили сообщить пароли для доступа к сайту вашего СМИ. Можете рассказать, как это произошло?
Это сложная история. Вкратце, когда начались DDoS-атаки в первые дни оккупации, я обратилась к внешним украинским специалистам, которым я дала пароли и доступ к нашему сайту. Поэтому я не контролировала ситуацию. Но когда оккупанты взяли в заложники моего отца, они потребовали, чтобы я и им дала доступ к нашим учетным записям.
Тогда я уже выехала из города, но оккупанты меня искали. Только дом моих родителей обыскивали четыре раза. Мама рассказывала, что они пересмотрели все фотографии, спрашивали о моей личной жизни, копались в моей одежде, в моих платьях и сказали родителям, что они «плохо меня воспитали». Также они забрали все оборудование и даже мебель из нашей редакции. Оккупанты просто выбили дверь, вошли и все забрали. Потом мой 75-летний отец стал предметом шантажа. Мне позвонили из ФСБ России и сказали: «Мы отпустим твоего отца, когда ты вернешься». Я сказала им, что не вернусь. В то время я еще не осознавала, какие они на самом деле варвары. Помню, как на меня давил офицер ФСБ, читая мне лекции по истории и спрашивая: «Как ты могла бросить своего отца?» Они делали все, чтобы заставить меня вернуться и подчиниться их условиям.
Мой отец провел три дня в камере без окон. Поскольку я отказалась возвращаться, оккупанты в конечном итоге сказали, что отпустят моего отца, если я откажусь от своей работы на сайте «РИА Мелитополь». Я написала в социальных сетях, что больше не работаю на сайте «РИА Мелитополь», но уточнила, что сайт остается на территории, подконтрольной Украине. В конце концов, они отпустили моего отца. Позже его забрали в больницу, так как у него началось воспаление почек. Моим родителям до сих пор трудно справляться с этой ситуацией. У них ухудшилось здоровье, и им часто нужна медицинская помощь.
Вы выехали из Мелитополя во время оккупации. С какими трудностями пришлось столкнуться вам и вашим коллегам?
Я не задумывалась, в какой я опасности, пока не встретилась с Галиной Данильченко (представительницей оккупационной власти в Мелитополе). Меня повезли на встречу с ней 11 марта 2022 года, в тот же день, когда задержали мэра Мелитополя Ивана Федорова. Данильченко вела себя дружелюбно и сказала, что скоро ей предложат должность и она на нее согласится. Она посоветовала мне сделать то же самое. Она сказала, что все будет хорошо, что я стану «известна даже в Москве», что это будет очень престижно и я буду у них на особом счету. Я не спешила соглашаться. Через пару часов они меня отпустили, но сказали ждать встречи с комендантом. Я уже знала, что комендант задержал мэра, поэтому я решила, что со мной может произойти то же самое. Я позвонила мужу, который воевал, и он сказал мне немедленно выезжать из города. Я выезжала под прикрытием, выдавая себя за врача, с документами другого человека, так как мое имя уже было в списке разыскиваемых лиц, которым запрещено выезжать.
Сейчас я продолжаю работать журналисткой, но живу под постоянными угрозами со стороны российских агрессоров. Оккупанты угрожают мне публично и лично: моей семье, моим коллегам и мне самой. Кроме того, они считают, что администраторы «РИА Мелитополь» все еще в Мелитополе, но на самом деле это не так. Важнее всего то, что они проводят расследования в отношении журналистов, даже тех, кто давно прекратил работать. Поэтому большинство журналистов просто уволились, поскольку это сломило их в профессиональном плане. Они отказываются работать в таких условиях, даже выехав на подконтрольную Украине территорию.
Можете рассказать нам, заставляют ли российские оккупационные власти журналистов работать на них, и как они это делают? Почему вы считаете, что они пытаются это делать?
С начала оккупации у них был список журналистов, активистов и известных личностей. Им нужны были лидеры мнений, которые бы сказали: «Мы — русские, делайте как мы», — чтобы убедить людей.
Оккупанты и коллаборанты начали преследовать журналистов, которые отказывались работать на россиян. Они продолжали этим заниматься, пока не поняли, что это бессмысленно. Они соглашались остановить преследования, когда журналисты прекращали работу. Журналисты, которым звонили оккупанты и коллаборанты, отказывались работать на них. Им не причиняли вреда до определенного момента, который заключался в том, чтобы они просто прекратили работать. После того как я уехала, я продолжала уговаривать уехать и их, и помогла тем, кто согласился. К сожалению, не все мои коллеги согласились. Их на тот момент еще не преследовали, и они думали, что это так и останется. Потом оккупанты начали арестовывать и похищать даже тех, кто когда-то давно работал журналистом. Я считаю, что сам факт того, что ты журналист, представляет прямую угрозу для оккупантов, поэтому они нас преследуют. Они это делают и для того, чтобы запугать людей и удержать их от бегства и вместо этого заставить сдаться и работать на российских оккупантов. Они все еще боятся нас.
Единственный способ для журналиста избежать этой опасности — уехать. К сожалению, сейчас практически невозможно помочь журналистам, оставшимся на оккупированной территории, поскольку оккупанты за всем следят. При этом они до сих пытаются подкупить журналистов: они продолжают уговаривать их перейти на другую сторону, заманивая зарплатой. Оккупанты продолжают давить на журналистов, что все изменится, если они будут сотрудничать.
Сейчас в российских тюрьмах находится много журналистов, и некоторые из них — ваши коллеги. Вам известно об их ситуации?
Уже много месяцев я пытаюсь выяснить местонахождение захваченного веб-администратора Telegram-канала «РИА Мелитополь» Георгия Левченко. Мы знаем только о том, где он находился в течение месяца после задержания. Это была та же камера изолятора временного содержания, где держали моего отца. Мы узнали это место по видео, которое опубликовали оккупанты. Где он сейчас, нам неизвестно. На официальные запросы его адвокат получает только ответы, что «он не исчез, а находится под стражей», но мы не знаем где.
Уже почти девять месяцев неизвестно местонахождение Анастасии Глуховской, журналистки, которая уволилась из «РИА Мелитополь» в начале вторжения, но ее все равно похитили. Также я не знаю о текущем местонахождении и состоянии здоровья Ирины Левченко, журналистки на пенсии, которую оккупанты арестовали посреди улицы.
Как оккупация регионов Украины повлияла на работу и миссию журналистов, работающих в Украине? Способны ли они достучаться до своей аудитории, также оставшейся на оккупированной территории?
Я никогда не думала, что журналистика может быть настолько опасной профессией. Что она может стать такой опасной. Они начали охотиться на нас еще до того, как оккупировали нас. Публикация новостей об оккупированных территориях — это отдельная задача. Очень сложно найти журналиста, который будет рассказывать об оккупации, хорошо знаком с контекстом и способен заниматься такой работой. Когда ты пишешь о том, что происходит в оккупации, ты оказываешься в другой реальности. Это ежедневная психическая нагрузка. Кроме того, журналисты стали еще и психологами. Людям, живущим под оккупацией и тоскующим по Украине, нужно с кем-то поговорить. Но на оккупированных территориях это опасно. Ты не всегда знаешь, с кем говоришь и к чему это может привести. Кроме того, стало понятно, что теперь любое слово может убить. Также очень сложно общаться с ВПЛ (внутренне перемещенными лицами) с оккупированных территорий. Люди боятся говорить, они хотят оставаться неизвестными и ждут неприятностей.
Интервью с людьми, которые были в плену, очень болезненны, и им тяжело жить с этим. При этом, если ты прекращаешь этим заниматься, ты чувствуешь, будто покинул этих людей, предал их. Поэтому нам нужно продолжать ради них. Даже сейчас, когда обращаться к аудитории на оккупированной территории стало очень трудно и опасно. В конце концов, оккупанты запретили украинский контент и проверяют мобильные телефоны на наличие запрещенного контента на блокпостах и во время обысков.
Светлана, спасибо за интервью. В заключение, последний вопрос: что для вас означает свобода прессы?
Это возможность свободно писать о происходящем без риска того, что тебя задержат. Это значит, что ты можешь говорить правду, не боясь, что тебя убьют или что твоих близких посадят в тюрьму. Когда ты можешь писать на украинском языке, что действует на оккупантов так же, как и святая вода на демонов. Когда ты можешь свободно выбирать желтый и голубой цвета, которые сводят с ума агрессоров. Все это — свобода.
Благодарим Наталию Выговскую, медиаэксперта IMI, за помощь в записи этой беседы.
